Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Презентация двух книг Михаила Мильчика

Презентация двух книг Михаила Мильчика, председателя правления «Фонда по организации музея Иосифа Бродского», «Иосиф Бродский в ссылке», Издательство Perlov Design Center
  и «Город Холмогор был многолюден и знаменит... Очерк градостроительной и архитектурной истории. Документы и реконструкции». Издат. "Лики России" (СПб.)

Фотовыставка Иосиф Бродский в Норинской и Венеции.
cow2Norenskaya2_cr
28 октября, 17 ч.
Коношская центральная районная б-ка им. Иосифа Бродского: пос.Коноша Арх. обл., ул.Советская 66. Тел. (818-58) 2-29-74. http://conlib.aonb.ru/. e-mail: conlib@atnet.ru


29 октября, 17 ч.
Архангельская областная научная библиотека им. Добролюбова: Арх-ск, ул.Логитнова, 2 Тел. (818-2) 65-11-28.


Sergey Dovlatov. Photo Exhibition. Pushkinskie Gory - Zapovednik.

         Dov2-Aks                                                                                                                                                                                                                                                                                         Сергей Довлатов, Лена Довлатова, Василий Аксенов. 1980. Нью-Йорк. Фото Наташи Шарымовой.
ОТДЕЛУ КУЛЬТУРЫ, ОТДЕЛУ ОБЩЕСТВО, ОТДЕЛУ СТИЛЬ

Выставка «Взгляните на меня с любовью!»

c 15 июня по 12 сентября Псковская область

Иосиф Бродский и Сергей Довлатов в Нью-Йоркской галерее RR. Нью-Йорк. 1979. Фото Нины Аловерт
Сергей Довлатов – экскурсовод. Михайловское. 1976. Из семейного архива Довлатовых
Писатели Петр Вайль, Сергей Довлатов и Василий Аксенов. 1980. Фото Наташи Шарымовой
Биография в фотографиях. Фотохроника жизни писателя Сергея Довлатова.
Пушкинский Заповедник совместно с информационной компанией The New York Plus Plus представляет фотохронику жизни писателя Сергея Довлатова. Экспозиция, подготовленная кураторами Наташей Шарымовой и Еленой Довлатовой, рассказывает о жизни писателя в России и США и будет показана с 15 июня по 12 сентября в Научно-культурном центре Пушкинского Заповедника.
Выставка содержит фотографии из архива семьи Довлатовых, из архива Ксении Бланк-Мечик, снимки, сделанные друзьями писателя и фотографами: Ниной Аловерт, Михаилом Лемхиным, Леонидом Лубяницким, Наташей Шарымовой.
Сергей Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе, где во время Второй мировой войны оказалась Нора Сергеевна Довлатова, мать писателя. Позже она перебралась к мужу в Новосибирск, куда был эвакуирован отец писателя Донат Мечик, режиссер Ленинградского театра драмы имени Пушкина. В 1944 году родители вместе с Сергеем вернулись в Ленинград. Окончив школу, в 1959 году он поступил в Ленинградский государственный университет на финское отделение.
В университетские годы завязались знакомства на всю жизнь: с Андрем Арьевым, Федором Чирсковым, Самуилом Лурье, Валерием Грубиным, Асей Пекуровской, Иосифом Бродским, Евгением Рейном и многими другими, составлявшими круг творческой молодежи Ленинграда начала 60-х годов.
В какой-то момент Сергей забросил занятия в университете, был отчислен и попал в армию. Сергей Довлатов служил во внутренних войсках. Первый год - в охране лагеря строгого режима в Республике Коми, посёлок Чиньяворык. Два года - под Ленинградом. В армии Сергей начал писать, делать заметки, которые позже превратились в сборник «Зона». Этот сборник и другие рассказы сделали Сергея Довлатова довольно известным в ленинградских и московских литературных кругах.
По воспоминаниям Иосифа Бродского, Довлатов вернулся из армии, «как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде». После армии Сергей
Collapse )Collapse )
URL: pushkin.ellink.ruhttp://www.museum.ru/img/arrOut.gif
EMail: pgmuseum@ellink.ru, burexpg@ellink.ru

ой                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          
ОТДЕЛУ КУЛЬТУРЫ, ОТДЕЛУ ОБЩЕСТВО, ОТДЕЛУ СТИЛЬ


Выставка «Взгляните на меня с любовью!»

c 15 июня по 12 сентября Псковская область

Иосиф Бродский и Сергей Довлатов в Нью-Йоркской галерее RR. Нью-Йорк. 1979. Фото Нины Аловерт
Сергей Довлатов – экскурсовод. Михайловское. 1976. Из семейного архива Довлатовых
Писатели Петр Вайль, Сергей Довлатов и Василий Аксенов. 1980. Фото Наташи Шарымовой
Биография в фотографиях. Фотохроника жизни писателя Сергея Довлатова.
Пушкинский Заповедник совместно с информационной компанией The New York Plus Plus представляет фотохронику жизни писателя Сергея Довлатова. Экспозиция, подготовленная кураторами Наташей Шарымовой и Еленой Довлатовой, рассказывает о жизни писателя в России и США и будет показана с 15 июня по 12 сентября в Научно-культурном центре Пушкинского Заповедника.
Выставка содержит фотографии из архива семьи Довлатовых, из архива Ксении Бланк-Мечик, снимки, сделанные друзьями писателя и фотографами: Ниной Аловерт, Михаилом Лемхиным, Леонидом Лубяницким, Наташей Шарымовой.
Сергей Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе, где во время Второй мировой войны оказалась Нора Сергеевна Довлатова, мать писателя. Позже она перебралась к мужу в Новосибирск, куда был эвакуирован отец писателя Донат Мечик, режиссер Ленинградского театра драмы имени Пушкина. В 1944 году родители вместе с Сергеем вернулись в Ленинград. Окончив школу, в 1959 году он поступил в Ленинградский государственный университет на финское отделение.
В университетские годы завязались знакомства на всю жизнь: с Андрем Арьевым, Федором Чирсковым, Самуилом Лурье, Валерием Грубиным, Асей Пекуровской, Иосифом Бродским, Евгением Рейном и многими другими, составлявшими круг творческой молодежи Ленинграда начала 60-х годов.
В какой-то момент Сергей забросил занятия в университете, был отчислен и попал в армию. Сергей Довлатов служил во внутренних войсках. Первый год - в охране лагеря строгого режима в Республике Коми, посёлок Чиньяворык. Два года - под Ленинградом. В армии Сергей начал писать, делать заметки, которые позже превратились в сборник «Зона». Этот сборник и другие рассказы сделали Сергея Довлатова довольно известным в ленинградских и московских литературных кругах.
По воспоминаниям Иосифа Бродского, Довлатов вернулся из армии, «как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде». После армии Сергей был штатным сотрудником многотиражки Ленинградского кораблестроительного института «За кадры верфям» и секретарем писательницы Веры Пановой. С 1972 по 1975 год Сергей Довлатов жил в Таллинне. Около двух месяцев работал кочегаром в котельной. Позже был принят на работу в еженедельную газету «Моряк Эстонии», на должность ответственного секретаря. Был внештатным корреспондентом газеты «Вечерний Таллин». Через некоторое время стал работать в отделе информации газеты «Советская Эстония».
В издательстве «Ээсти Раамат» с Сергеем Довлатовым был заключён договор на сборник рассказов «Пять углов». Но КГБ, престраховавшись, книгу запретило, набор рассыпали. Сергей Довлатова уволили из газеты.
В рассказах, вошедших в книгу «Компромисс», Довлатов описывает истории из своей «прибалтийской» жизни и журналистской практики, а также пишет о работе редакции и жизни своих коллег.
В марте 1975 года он вернулся в Ленинград. Все попытки Сергея Довлатова опубликовать свои произведения в СССР были тщетны, и в 1976 году он отправил рукописи на Запад. Рассказы Сергея Довлатова были опубликованы в журнале «Континент» (№11, 1977, «По прямой») и «Время и мы», (№14, 1977, «Голос» и «На что жалуетесь, сержант»). Его тут же исключили из Союза журналистов. У него начались очень серьезные неприятности с властями. В 1976 и 1977 годах летом Сергей Довлатов работал экскурсоводом в Пушкинском Заповеднике. Этот опыт был позднее отражён в повести «Заповедник». 29 мая 1976 г. он, временный сотрудник Пушкиногорского экскурсионного бюро, провёл первый «круг» (так назывался экскурсионный маршрут: Михайловское – Тригорское – Святогорский монастырь). И провёл их за два сезона около сотни…
1 февраля 1978 года его жена и дочь эмигрировали.
Сергей Довлатов вместе с матерью Норой Сергеевной эмигрировали в конце августа 1978 года, в феврале 1979 года вся семья Долатовых собралась вместе и поселилась в Квинсе, Нью-Йорк. В 1980 году группа эмигрантов-журналистов открыла газету «Новый американец» - «крупнейший в мире русский еженедельник». Сергей Довлатов вскоре стал его главным редактором. Первый номер вышел в феврале 1980 года.
В СССР писателя знали по самиздату, тамиздату и авторской передаче на Радио «Свобода».
В течение двенадцати лет, которые Сергей Довлатов прожил в США, он издал двенадцать книг на русском, и пять переведены на английский: «Компромисс», «Зона: Записки надзирателя», «Наши», «Иностранка» и «Чемодан». Впоследствии эти книги были переведены на большинство европейских языков, а также китайский и японский.
Девять рассказов опубликовал журнал «The New Yorker». Довлатов был вторым русским писателем после Владимира Набокова, проза которого появилась в этом – тогда одном из самых престижных – журнале.
Сергей Довлатов умер 24 августа 1990 года, похоронен в Нью-Йорке. На доме в Ленинграде, где он жил, установлена мемориальная доска. Интерес к жизни и творчеству писателя Сергея Довлатова постоянно растёт.
В экспозиции выставки представлены фотографии, отражающие различные моменты жизни писателя. Сергей Довлатов, скорее всего, несмотря на свою эффектную внешность – он был очень похож на кинозвезду Омара Шарифа - неуютно чувствовал себя перед объективом и фотографироваться или фотографировать не любил.
В архиве Елены - Екатерины Довлатовых и Ксении Бланк-Мечик, сводной сестры Сергея, сохранились немногочисленные старые «карточки», относящиеся к доэмигрантскому периоду. Пожалуй, не наберется и десятка, где Сергея можно увидеть с его друзьями: Андреем Арьевым, Валерием Грубиным, Яковом Гординым и другими.
В Нью-Йорке ситуация изменилась: Сергея Довлатова часто фотографировали Нина Аловерт, Михаил Лемхин, Леонид Лубяницкий, Наташа Шарымова, Ляля Федорова, Марк Серман и многочисленные любители. На выставку попало лишь незначительное количество снимков, передающих атмосферу, в которой жил и работал писатель Сергей Довлатов, уже сейчас ставший классиком русской литературы.
Наташа Шарымова
1-347-951-8787
www.museum.ru/N50043


»» Музей-заповедник А.С. Пушкина "Михайловское" (Пушкинский Заповедник)
Адрес: Псковская область, Пушкиногорский район, с. Михайловское
Проезд: Рейсовые автобусы "Псков - Пушкинские Горы", "Санкт-Петербург - Пушкинские Горы", "Москва - Псков" до ост. "Пушкинские Горы"
Телефоны: (81146) 2-1762, 2-2319, экс.бюро 2-2321, 2-2609
URL: pushkin.ellink.ruhttp://www.museum.ru/img/arrOut.gif
EMail: pgmuseum@ellink.ru, burexpg@ellink.ru

Патрисия Томпсон: «Чтобы Маяковский не уехал к нам с мамой в Америку, Лиля подстроила ему встречу с

Лев Лосев. Интервью.


Двойной портрет. Работа Юлии Беломлинской.

НА КОГО ОН ПОХОЖ? ВЫЯСНЯЕТСЯ - НИ НА КОГО

Наташа ШарымоваРусский Базар №44(654) 30 октября - 5 ноября, 2008

Поэзия
-Леша, как ты начал писать стихи? У меня было ощущение, что ты писал еще в 60-х или раньше... Судя по твоим интервью, потом что-то резко переменилось. А печататься ты начал уже здесь...
- Как раз в шестидесятые я ничего не писал. Я что-то писал лет на десять раньше, в студенческие годы... в пятидесятые годы. Но я никогда не был удовлетворен тем, что у меня получалось, и, вспоминая сейчас, я понимаю, что дело было не в комплексах, а действительно это были какие-то недо-стихи... Хотя есть люди, у которых лирическое дарование проявляется очень рано, в том числе было двое таких и среди друзей моей юности. Уфлянд уже в возрасте 18 лет писал прекрасные стихи. То же самое можно сказать о Сергее Куллe.
Но вообще-то заблуждение думать, что в юности могут быть совершенные поэты. Это довольно редкое явление. То, что в моем кругу было целых два таких человека, - это вообще феноменально. Как правило, если мы посмотрим на великих поэтов, люди начинают писать по-настоящему хорошие стихи только в возрасте после 20 лет. А многие - после 25 лет.
В этом смысле значительно более характерный пример Бродский, который написал гигантское количество стихов, будучи совсем юным, молодым человеком - в возрасте от 17 до 22 лет, и некоторые из них были даже очень популярны среди ленинградской молодежи. Но теперь, оглядываясь назад, мы не можем там найти буквально ни одного действительно совершенного стихотворения. Там есть отдельные замечательные строки, замечательные образы, но в основном это такая масса ученических текстов, упражнений, экзерсисов. Это звучит банально, но действительно нужен какой-то жизненный опыт для того, чтобы получалась настоящая лирика. Вот если у таких нормальных, я бы сказал, поэтов, как Бродский, это начинается где-то после двадцати двух лет, то я, видимо, был какой-то особенно заторможенный в своем развитии, но слава Богу, что у меня, по крайней мере, хватило ума и вкуса не настаивать на том, что я поэт, и забросить это дело.
Стихи, которые я могу считать настоящими стихами... они стали появляться сами собой, без всяких усилий, значительно позже - в середине семидесятых годов, примерно за год до моего отъезда из России.
Печататься я поначалу вообще не хотел. Опять-таки это не кокетство, а довольно распространенное явление среди лирических поэтов. Страх печатного текста. Ну, кроме тех, кто пишет стихи для того, чтобы произвести впечатление на девушек, или на начальство, или... уж не знаю на кого... А у тех, кто пишет лирические стихи по единственной причине, по которой их вообще следует писать, которые их пишут для самих себя, в качестве попытки достичь душевного равновесия, есть такое опасение, что если ты их раскроешь, передашь кому-то, то их магическая сила исчезнет.
Где-то в 75-м году я написал первое стихотворение, и прошло года три... За это время я их показывал только жене и двум-трем ближайшим друзьям. И вот в 78-м, кажется, году один из этих близких друзей, Владимир Марамзин, который издавал тогда в Париже вместе с Алексеем Хвостенко журнал “Эхо”, в основном посвященный творчеству не-печатавшихся, неподцензурных ленинградских поэтов и писателей, он взял да без моего ведома, без моего разрешения напечатал подборку моих стихов. Это еще сопровождалось другим сюрпризом - он попросил Бродского написать заметку об этих стихах. С тех пор прошло тридцать лет, и о моих стихах писали довольно много, и ерунду всякую писали, и дельную критику. Но никто с той первой заметки не сказал мне столь лестного о моих стихах, как Бродский тогда, который написал “когда я думаю, на кого он похож, выясняется, что ни на кого...” Ничего, конечно, более приятного пишущему стихи и сказать нельзя.
- Каков импульс, “гул”, drive, который заставляет тебя писать?
- Я думаю, что, хотя это может принимать разные формы и в разные моменты жизни объясняться по-разному, но импульс, заставляющий человека писать лирические стихи, то есть душу изливать, говоря старинным языком, всегда в основе своей, один и тот же: всегда что-то залечить в самом себе, что-то прояснить для самого себя, что тебя беспокоит, мучает, остается для тебя непонятным. И вот сознание оперирует не в нормальном, дневном, рациональном модусе, а в сумеречный момент между сном и бодрствованием, когда все ассоциации отпущены, тогда происходит какая-то пере-комбинация памяти, опыта, лингвистических блоков. Неожиданно для тебя самого рождается текст, который - в случае удачи - является ответом на твои заботы.
- Поэтические чтения 60-х. Ты в каком-то интервью рассказывал о вечере в Ботаническом саду в Ленинграде, где читали Уфлянд и Бродский... Хорошо помню вечер в Доме писателей...Как ты считаешь, какова роль этих устных чтений в “поэтическом, художественном процессе” тех времен. В 60-е годы в Питере сложилась какая-то особая субкультура - был довольно большой круг людей, среди прочего или в первую очередь интересующихся поэзией и не принимающих участия в официозе... То была уникальная ситуация.
- О поэтических чтениях - полулегальных, на три четверти легальных или совсем нелегальных - в шестидесятые годы писалось много. И в мемуарах, а теперь уже и в исторических исследованиях по культуре шестидесятых годов. Конечно, это было совершенно особое явление, и все факторы тогдашней исторической обстановки в России тут должны быть учтены. Все-таки каждое такое сборище имело всегда оттенок ритуала. “Мы собираемся здесь, потому что мы не согласны с официальной культурой. Мы собираемся здесь, потому что мы все вместе, мы - какая-то форма объединения, мы - какое-то общество, затоптанное тоталитаризмом, но - все-таки - общество”. То есть, если исходить с позиции “искусства для искусства”, “башни из слоновой кости”, то сами по себе стихи, может быть, даже как-то страдали от этого. Конечно, это в разной степени присутствовало на разных поэтических вечерах. В некоторых случаях это имело явно политизированный оттенок. На вечерах официально полупризнанных поэтов, таких, как Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава и так далее. И наоборот, скажем, на поэтических чтениях Бродского собирались, в первую очередь, настоящие любители стихов. Но тем не менее эту ритуальность, политическую ритуальность этих сборищ надо учитывать.
- Мы с тобой были в 1961 году на вечере Роберта Фроста в Пушкинском доме во время его визита в СССР. Помнишь ли ты этот вечер - зал был битком, хотя далеко не все знали английский. Слушали очень напряженно, внимательно.
- Вечер Роберта Фроста в Пушкинском доме в Ленинграде в сентябре 61-го года я, конечно, запомнил очень хорошо. Прежде всего потому, что к тому времени Фроста в моем кругу знали довольно хорошо. Не в оригинале, конечно. Мой английский и, я думаю, английский моих друзей был тогда не адекватен чтению поэзии в оригинале, но все-таки в хороших переводах из антологии Кашкина и Зeнкевича. Может быть, были какие-то другие переводы... Не знаю. Собственно говоря, в тот момент даже сам пытался переводить Фроста, настолько он меня увлекал... Вообще у меня нет таланта поэтического перевода, но тогда я еще этого не знал и перевел несколько стихотворений Фроста и даже рискнул их отнести в журнал “Нева”, где отделом поэзии заведовал поэт Сергей Орлов, известный в общем-то только одной строчкой: “Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат”. Поэт-фронтовик, обожженный в танке. К моему удивлению, Орлов (он был угрюмоватый мужчина) эти мои переводы не без энтузиазма принял и напечатал в “Неве”. Но они появились уже после визита Фроста.
Должен сказать, что в комментариях к сочинениям Иосифа Бродского, к седьмому, по-моему, тому, где напечатано эссе “О скорби и разуме”, посвященное разбору стихотворения Фроста “Семейное кладбище”, комментатор ошибается, говоря, что Бродский присутствовал на этой встрече с Фростом, - Бродского в это время не было в Ленинграде.
Мне этот старик очень запомнился - не буду вдаваться в подробности. У меня есть даже стихотворение «Норковый ручей», где я его описываю, каким он тогда мне показался. Я среди прочих пробился после выступления к Фросту, получил от него книжечку с автографом, она у меня до сих пор хранится.
А потом прошло много лет, я уже сам жил в Америке, работал в Дартмутском колледже, с которым жизнь Фроста довольно тесно связана. Он здесь начинал учиться когда-то, здесь преподавал неоднократно, был “poet-in-residence”... Здесь, в Дартмуте, хранится часть его архива. И вот, разговаривая с кем-то из своих коллег, - это было уже минимум двадцать лет спустя, - я упомянул, что однажды видел Фроста в Ленинграде. На что этот мой коллега сказал: “Ну, конечно, я знаю, что ты видел Фроста...” Я говорю: “Откуда?” - “Ну, потому, что я видел твою фотографию с Фростом...”. - “Какую фотографию?” Выяснилось, что в книжке Ф. Д. Ривы, американского слависта, который сопровождал Фроста в его поездке в Советский Союз, есть несколько фотографий выступлений Фроста, в том числе в Пушкинском Доме. На одной фотографии Фрост идет по проходу, a рядом там сижу я и глазею на Фроста во все глаза... Я, конечно, эту фотографию переснял, поместил в красивую рамочку. И теперь она у меня в офисе висит, чтобы производить впечатление на достаточно культурных посетителей.
- С каким чувством ты вспоминаешь прошлое, юность? Ведь когда ты пишешь исследования, скажем, “Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии”, ты обязательно касаешься и своей жизни.
- Я думаю, у меня было хорошее прошлое, хорошая юность. Я был исключительно удачлив. Мне кажется, мало кто был окружен таким количеством талантливых, ярких, оригинальных людей, каких мне довелось встретить в юности. Людей, которые оказали влияние на всю мою жизнь. Которым я за все это очень благодарен. Многих из них уже нет, и я вспоминаю их с нежностью. Конечно, в какой-то степени, когда я писал литературную биографию Бродского... Да, не в какой-то степени, а прежде всего мне хотелось передать атмосферу этих времен, той эпохи.
- Как друг Бродского и исследователь, можешь ли ты пролить некоторый свет на слухи о работе Иосифа над сценарием к фильму “Хрусталёв, машину!”?
- Я никогда в жизни не слышал о том, что Иосиф имел хоть какое-нибудь отношение к сценарию Германа.

ПРЕПОДАВАНИЕ
- Ты преподаешь американским студентам. Появились ли среди них эмигрантские дети или дети новых русских из России?
- Среди наших студентов последнее время появляются все чаще - просто поколения подросли - дети из русских эмигрантских семей или ребята, прямо приехавшие из России или из бывшего Советского Союза. По правде, ничего особенного я о них сказать не могу. Молодые люди как молодые люди. Самые разные из них мне попадались. В основном все были очень симпатичные, некоторые очень хорошо образованные, очень хорошо подготовленные... Естественно, единицы. Большинство - мало чем отличаются от средних американских студентов. Я имею в виду тех, с кем я имею дело.
- Если ты вспомнишь себя, студента ЛГУ, и посмотришь на своих студентов, обнаружишь ли какие-то точки соприкосновения вне географии и времени?
- Конечно, разница между моими друзьями, моими однокашниками - студентами ЛГУ 50-х годов - и моими сегодняшними американскими студентами колоссальная.  Их объединяет только звание “студента”. Обусловлено это прежде всего разными системами образования в Советском Союзе в те времена и в сегодняшней Америке.
В Советском Союзе без изменений продолжалась старая российская, европейско-континентальная, так сказать, система высшего образования, которая не очень отличалась от системы гимназического образования, основанная в принципе - упрощая многое, конечно, - на том, что студента надо нагрузить большим количеством информации по избранной им дисциплине. От студента прежде всего требовали загрузить свою память огромным количеством фактических знаний. Если он историк - то по истории. Если он филолог - то по филологии. Если он юрист - то по праву. И так далее, и так далее...
Как известно, англо-американская колледжская система либерального образования, которая является развитием европейской средневековой системы в более чистом виде, чем это произошло в континентальной Европе и в России, система «свободных искусств», сильно подкрепленная в XX веке прагматической педагогикой Джона Дьюи, основана cовсем на другом. Основной ее принцип - научить студента самостоятельно мыслить, дать студенту навыки самостоятельной аналитической работы. И так далее, и так далее.
То есть на практике это сводится к тому, что когда к нам приезжает какой-нибудь гость из России, скажем, историк литературы и читает лекцию для наших студентов и преподавателей, то, допустим, желая сделать что-то более понятным для них, он или она могут сказать: “Ну, стихи Пушкина этого периода - это более или менее то же, что и стихи Байрона”. Пятьдесят процентов студентов, сидящих в зале, смутно знают, кто такой Байрон. А уж какие стихи он там писал, они представления не имеют. Это не значит, что они тупые, необразованные и глупые. Это значит, что когда им нужно будет познакомиться с Байроном, они прекрасно его освоят.
Но, конечно, мы пришли в 54-м году на первый курс ЛГУ, уже практически прочитав весь канон русской классической литературы и в значительной степени в переводах европейской классической литературы. И когда нам читали лекции, курсы по русской литературе разных периодов и европейской литературе, то преподаватели рассказывали нам о материале, который мы, в основном, уже знали.
 Здесь же, когда студентам предлагается курс, по, скажем, английской литературе второй половины ХIХ века или по русской литературе ХIХ века, главная работа студентов в этом курсе просто прочитать основные тексты.
- Смотришь ли ты на себя со стороны и как оцениваешь одну из своих “ролей” по жизни - профессора русской литературы в одном из лучших колледжей Америки - Дартмут-колледжа?
- Я заканчиваю свою преподавательскую карьеру в конце этого академического года. Выхожу на пенсию. По ощущениям мог бы еще поработать... Но дело в том, что не нахожу в себе большого преподавательского таланта. Я преподавал в Америке тридцать два года. Думаю, что делал эту работу честно. Студенты на меня никогда не жаловались. Всегда были хорошие отношения, но не могу сказать, что это была моя страсть, что я очень люблю эту деятельность... Это - работа, хорошая, честная работа... Часто интересная, но, сложись жизнь немножечко иначе, я мог бы работать в какой-то другой области и не жалеть об этом. Работа...

ЕЩЕ ПОЭЗИЯ
Что касается отношений между писанием стихов и этой моей работой... Я никогда в жизни не мог считать писание стихов работой... Меня всегда очень смешило или раздражало, когда вот члены Союза писателей, поэтической секции, в Советском Союзе говорили: “Я поработал... Я сегодня хорошо поработал...” Можно сказать, они не имели представления о том, как пишутся стихи. Потому что, по-настоящему...
Ахматова, например, говорила: “Я хотела, но никогда в жизни не могла заметить, сколько времени у меня уходит на то, чтобы написать стихотворение».
Стихи... они происходят, грубо говоря. Как-то сами по себе. То есть их можно доводить до ума, что-то поправлять в них, но...
Я как-то в машине услышал отрывок по радио - беседу с американским поэтом, не удалось узнать его имени, но он сказал, по-моему, замечательную вещь, что, будучи поэтом, считая себя поэтом по основному занятию, самая большая проблема, что делать с остальными 23-мя с половиной часами в сутки...
Так что писание стихов - это не работа никакая. С другой стороны, для стихов годится любой, без исключения, жизненный опыт. Разумеется, что чем повседневная жизнь занята, то и идет в стихи. Если ты преподаешь в американском колледже, то это тоже становится материалом для стихов прямо или в какой-то опосредованной форме.

ПОЛИТИКА И
СОВРЕМЕННЫЙ МОМЕНТ
-Какие перемены в России последних лет ты считаешь наиболее существенными?
- Я боюсь высказывать прямые суждения о России, потому что в этой области нужно соблюдать такт. Если ты там не живешь, то судить... Не то, что я считаю, что нужно запрещать судить совсем, но суди в сослагательном наклонении...
Между прочим, и когда живешь, то особенно резко высказываться не стоит, потому что изнутри тоже не все видно и не все понятно. Культурно-политическую ситуацию в такой большой и сложной стране, как Россия, как-то кратко, формульно, однозначно, я думаю, оценить никто не может.
Но если попытаться сказать что-то одно и существенное, то я всегда поражаюсь политической прозорливости Бродского. Все-таки его замечательный ум делал поэта иногда почти пророком. И вот в эссе «О тирании» он объясняет, как рождается тирания, и объясняет это очень просто: массы хотят стабильности, и тогда наверх приходит серый человек, в котором массы видят свое отражение. Так вот появляется тиран, появляется тирания...
- Кажется, сейчас, после конфликта с Грузией, антиамериканские настроения в России еще больше усилились. Сначала – лет десять назад, ведь  был только Задорнов... А сейчас телевидение, кино... Ты же смотришь российские программы... Как с цепи сорвались... Что заставляет, на твой взгляд, российских политиков и политологов сочинять антиамериканские концепции и почему «народ» – я имею в виду не только «простых», необразованных людей, но и гуманитариев, менеджеров среднего звена, работников ксерокса - эти концепции поддерживает, верит в них?
- Ну, что касается распространенного сейчас в России антиамериканизма... Я имею в виду, конечно, не профессиональных шавок, науськивающих народ на Америку, всяких леонтьевых, пушковых...Несть им числа... А простых людей из разных слоев общества, то, по-моему, этот самый антиамериканизм... Никакой в нем загадки нет - не бином Ньютона. Самый элементарный случай - комплекс неполноценности. Тот самый, cправляться с которым нужно из чувства собственного достоинства. Это очень унижает человека, когда он дает волю таким иррационально-злобным чувствам. Когда он использует всякие пачкающие язык поганые выражения, вроде “америкосы”, “пиндoсы”. А умные люди с этим справляются, потому что Америку россиянам или Россию американцам - и вообще всем всех - нужно не обожать или ненавидеть. Просто подходить разумно, стараться понять.
- Как ты относишься к развивающемуся экономическому кризису. Полагаешь ли ты, что, как говорят пессимисты, “все будут стоять в очереди за супом”?
- В экономике я ни хрена не понимаю. Так, читал какие-то популярные труды, пытаясь понять, о чем говорят экономисты. Но интуитивно я почему-то совершенно не боюсь нынешнего кризиса. Может быть, я в какой-то степени заражен той атмосферой, которую я ощущаю в американском обществе.  Я очень сильно доверяю этому общественному чувству. Если бы действительно была большая опасность, люди бы больше боялись. Не так они наивны.
Это общество исторически пережило немало экономических кризисов, так что опыт у него есть. Если бы это действительно была такая смертельная опасность, все бы так и опасались. Конечно, могут быть еще очень большие трудности. Так легко говорить, когда у меня - в недалеком будущем пенсионера - не Бог весть как богато, но худо-бедно даже учитывая инфляцию, моя пенсионная будущность обеспечена. А будут люди, скажем, поколение моих детей, которым будет грозить период безработицы и прочие прелести. Но что-то никто из них особенно не паникует, и, скорее всего, через год-полтора все как-то укантропупится...

ЕЩЕ И ЕЩЕ ПОЭЗИЯ
- Читаешь ли кого-нибудь из современных российских авторов? Встречаешься ли с кем-нибудь из них?
- Современных российских писателей я читаю мало не потому, что я имею что-то против них или как-то против них предубежден. Но, во-первых, на старости лет читаешь ленивее. Получаешь больше удовольствия от медленного чтения. И неудержимо хочется перечитывать что-то прочитанное раньше. Так вот недавно я, лежа в больнице, перечитал два тома Бунина, два тома позднего Толстого... Это не только доставило мне громадное удовольствие, но и морально очень поддержало.
Поэтому судить о современной российской прозе и поэзии я не могу. Из моих спонтанных впечатлений большинство хорошие. Вот недавно я прочитал два сборника стихов Сергея Стратановского. Какой замечательный поэт!
- Чем ты сейчас занят?
- В основном мне сейчас хочется писать мемуарные заметки. К сожалению, по разным обстоятельствам мне не удается уделять этому столько времени, сколько это требует. Ничего последовательного. Я пишу, что на память взбредет. Hекоторые фрагменты, естественно, слeпляются в какие-то блоки. Некоторые остаются самостоятельно стоящими. Кое-что из этого я опубликовал. Большой кусок прошлым летом в журнале “Звезда” в Петербурге, отдельный кусок о Михаиле Красильникове, как ни странно, на английском в нью-йоркском журнальчике - он появился и на русском в интернете.
Я не могу сказать, когда я эту работу закончу. Потому что я ее не закончу никогда. Это все фиксация каких-то моментов памяти, а память продолжает работать до конца. Если, конечно, не дай Бог, не возникнут какие-то биологические препятствия...
 



Virtual Reality, Виртуальная реальность, Asya Argednto&"JT Leroy"

Vse.ru

Популярный среди американской молодежи и критиков писатель Джей Ти Лерой (JT Leroy), автор трех бестселлеров, переведенных на 20 языков, оказался женщиной. Во всяком случае, на публике его представляет молодая женщина по имени Саванна Кнуп (Savannah Knoop). Многие и ранее полагали, что Джей Ти Лерой - это псевдоним, за которым скрывается один или даже несколько авторов, и теперь их подозрения укрепились, сообщает газета The New York Times.
Джей Ти Лерой появился на американском литературном небосклоне в 2001 году, когда был опубликован его дебютный роман "Сара" ("Sarah"). Биография автора оказалась поразительной: мальчиком он работал проституткой на трассе в Западной Вирджинии, а позже очутился в Сан-Франциско, где бродяжничал и стал наркоманом. Подростком его спасли двое доброжелателей - Лора Альберт и Джеффри Кнуп, после чего и началась его блестящая писательская карьера.
Герои романов и новелл Лероя неизменно испытывают трудности с определением своей сексуальной ориентации. На сайте автора нет ни одной фотографии его лица, а на обложках его книг изображены подростки, которых можно принять как за девушек, так и за юношей.
Три книги Джей Ти Лероя последовательно становились бестселлерами и заслужили хвалебные отзывы критиков за безжалостное и точное изображение жизни социального "дна" Америки.
Поразительный успех молодого писателя, крайне редко появляющегося на публике, наводил на подозрения, что это - литературная мистификация. Лерою пришлось несколько раз показаться прессе и читателям, но всякий раз он приходил в мешковатой одежде, больших темных очках и, как правило, в парике.
В начале 2006 года журналистам в руки попали снимки Саванны Кнуп, сводной сестры Джефри Кнупа, одного из благодетелей Лероя. Литературный агент писателя, его управляющий и продюсер готовящейся экранизации одного из романов сошлись во мнении, что Саванна Кнуп и Джей Ти Лерой - это одно лицо. Также известно, что писатель никогда не получал гонорары лично: вначале все деньги направлялись на счета родственников Кнупа или Лоры Альберт, а в последние годы - на счет компании "Underdogs Inc.", имена владельцев которой неизвестны. Корреспондент The New York Times практически убежден, что именно 39-летняя Лора Альберт является автором всех книг, подписанных Лероем, а 25-летняя Саванна Кнуп - его персонификацией.
Сама по себе литературная мистификация может считаться удачной, если не блестящей. Однако несколько лет назад Лерой заявил, что заражен СПИДом. Многие знаменитости публично выразили сочувствие молодому человеку. Теперь, вероятно, многие из них почувствуют себя обманутыми.


ПО ЭТУ СТОРОНУ ЭКРАНА , «В НОВОМ СВЕТЕ», 2006, март
The Heart Is Deceitful Above All Things, "Лукаво сердце человеческое более всего" или "Цыпочки", (2004). Режиссер, продюсер, исполнительница гл. роли Азия Ардженто. США. Студия - Wild Bunch,
Обстоятельства, сопровождающие выход в американский прокат фильма "Лукаво сердце человеческое более всего" (2004), любопытны до крайности. Название - цитата из Библии, из Иеремии 17; 9,10 и полностью строфа звучит так: "Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто поймет его? Я, Господь, проникаю сердце и испытываю ум, чтобы воздать каждому по пути его и по плодам дел его". Многозначительно, четко, но для фильма, который рассказывает о взаимоотношениях матери-проститутки и ее малолетнего сына, не слишком ли пафосно? Мол, мать - всегда Мадонна...Мол, никто, кроме Бога, не судья...
Иеремия. Джереми. Имя маленького героя. Но не только. Это имя культового автора одноименного цикла рассказов, JT Лероя, которого, как теперь все знают, никогда не существовало в природе. Литературный скандал развивался с октября прошлого года, а полностью завершился на днях, 6 февраля, после статьи в "Нью-Йорк Таймс". Одно удовольствие читать о том, как Лора Альберт (Laura Albert ), ее, как бы сказал Довлатов, сожитель Джеффри Кнуп (Geoffrey Knoop) и его сводная сестра Саванна Кнуп (Savannah Knoop) дурачили литературных агентов, издательства, журналистов и почетнейшую публику в течение 10 лет. Лора Альберт придумала маску голубого подростка, носителя ВИЧ, голубого, сына беспутной матери-одиночки, который пишет и пишет и пишет о своей непереносимой - в прошлом - жизни. Зачем?
Промшн, промошн и еще раз - промошен. Деньги-деньги, презренный металл. Лора Альберт хотела привлечь внимание какого-нибудь известного писателя и привлекла писателя-гея Денниса Купера (Dennis Cooper), точно рассчитав, что Купер скорее заинтересуется автобиографической прозой молодого человека в стиле Ж. Жене, нежели сочинениями женщины "за 30".
Легенда гласит, что первые опусы "Лерой" отправил Куперу и другим литераторам из общественной уборной (типа Лерой - бездомный, живет на улице) по факсу, мол, в сортире была розетка... И как-то никто не замечал, что для факса нужна еще и телефонная линия! Сортиры в Штатах, спорить нечего, на высоте, чистые и пахнет приятно, но чтобы телефонные линии... В общем, гениально. И общий замысел, и детали, и исполнение.
Маркетинговый ход сработал: Деннис Купер не только всюду рекомендовал Лероя, чьи рассказы печатались под псевдонимом "Терминатор" (Terminator), но и познакомил его с различными знаменитостями. Знакомство происходило при помощи электронной почты и других современных средств коммуникации. Сайт Лероя и сейчас доступен, смотрите - www.jtleroy.com. А тогда, 10 лет назад, молодым скандальным писателем, который талантливо описывал свое ужасное, наркотическое детство и сексуальные эскапады, заинтересовались журналисты. Автор обычно давал интервью по телефону - вы сейчас можете выйти в Интернет по ссылке www.npr.org/ramfiles/fa/20011126.fa.02.ram и послушать "Лероя", а фотографироваться он отказывался. Хотя через некоторое время Саванна Кнуп в парике и темных очках стала появляться на публике, выдавая себя за Лероя. Многие видели: что-то не так, "не кошер", но у богатых и знаменитых свои причуды
В 1996 году звезда Вайнона Райдер и "Лерой" отправились в оперу, и так началась их многолетняя, знаменитая дружба. Вайнона Райдер все придумала, она ярко расписывала свою встречу с несуществующим человеком, описывала его слезы и свои удивительные отношения с ним (Vanity Fair, 2003). Интересно, зачем? И зачем - чуть позже красавица и умница Азия Ардженто, дочь известного итальянского режиссера (выдающегося мастера фильмов ужаса), - актриса и режиссер сама, которая уже тогда работала над сценарием будущего фильма по роману "Лероя", говорила, что у нее от "Лероя" ребенок?
Выдуманный "Лерой" начал широко печататься, и в 2000 году был опубликован первый роман Лероя/Лоры Альберт - "Сара". А в 2001 – сборник рассказов "Лукаво сердце человеческое превыше всего", и в этом же году международный кумир, совесть всего независимого Том Уэйтс сделал интервью с "Лероем" - для июльского номера журнала "Vanity Fair".
Тут надо остановиться и перевести дух. Согласитесь, Том Уэйтс не производит впечатление человека, которого легко одурачить. Его образ, его лирический герой, так сказать, - tough guy - безупречен, а Том Уэйтс, реальный человек, может ошибаться. И все же в качестве журналиста музыкант выступает крайне редко. Подозреваю, должны быть особые причины, чтобы этот бесконечно талантливый и своеобразный человек взялся за перо. Тем более, что фотограф Мари Хелен Марк (Mary Ellen Mark), которая вместе с Уэйтсом делала материал для журнала и которая известна своими фотографиями детей из беднейших районов и прожектов, сразу поняла, что перед ней женщина и даже заметила: " В ней не было ничего, что выдавало бы тяжелое детство, о котором все говорят. Я не чувствовала такого прошлого. Это была (!) образованная и умная особа, а не жертва нищеты".
В марте 2002 года с Томасом Уейтсом говорила молодая, российская писательница, живущая в Сан-Франциско, Маргарита Меклина. Нет, в той беседе (http://www.meklina.ru/waits.html) о Лерое речи не было. Но вот что странно, в конце января 2006 Маргарита Меклина, когда уже было совершенно ясно, что Лероя нет в природе, что это вымышленный, виртуальный персонаж, побеседовала - разумеется, через электронную почту - с литературным призраком и опубликовала интервью "Я - летучая мышь" в рунете - в деловой газете "Взгляд" (www.vzglyad.ru/culture/2006/1/31/20806.html, 31 января - 2006). ММ в личной переписке не подтвердила существования "Лероя", но и не отрицала его, несомненно Маргарита Меклина знает что-то еще, но молчит. ..
Интересно, не замешан ли в этом изощренном обмане кто-нибудь из русской художественной тусовки?.. И не замешан ли в этой истории Том Вейтс? Как и остальные знаменитости, из группы поддержки "Лероя": Лу Рид, Мадонна, Кортни Лав, Татим О'Нил, Мэрилин Менсон, Питер Фонда, Гаса Ван Сэнт и т.д. и т.п. На супере последнего романа Лероя/Лоры "Harold's End" помещен отзыв Уэйтса : "Он блестящий, одаренный и глубокий... Вам нужен носовой платок и новокаин, чтобы пережить все это". А Лу Рид? Он тоже присутствует на супере, он как-то читал со сцены тексты "Лероя". Не только в деньгах и публикациях дело, я думаю, скорее всего, эти звезда были в курсе и наслаждались грандиозным розыгрышем.
Лора Альберт и Джеффри Кнуп даже организовали музыкальную группу "Thistle" под патронажем "Лероя", где первая солировала, сценическое имя - Speedie, а второй играл на гитаре, псевдоним - Astor. Они выступали в Сан-Франциско в небольших заведениях Cafe Du Nord и Red Devil Lounge. И конечно, музыканты-звезды участвовали этом начинании несчастного, знаменитого, ВИЧ-инфицированного ребенка. Так что проект "Лерой" - по всем статьям - был баловнем независимого Голливуда.
Фильм "Лукаво сердце человеческое превыше всего", который спродюсировала и поставила итальянка Азия Ардженто, в котором она играет главную роль и в котором снимались почти все актеры и персонажи, перечисленные выше, - выходит на экраны.
Азия Ардженто не случайный человек в кино. Она начала сниматься в 9 лет, у нее на счету 25 фильмов и она получила несколько престижных премий итальянской киноиндустрии. Режиссерский дебют - фильм 2002 года - Scarlet Diva", в котором Азия довольно бесстыдно рассказала о кошмарных сексуальных злоключениях юной актрисы по обе стороны океана, - в общем-то получил одобрение критиков и зрителей.
Теперь Азия завоевывает Америку. После премьеры "Лукавого сердца" в Нью-Йорке журналисты спросили Азию, мол, как ты относишься к обману.
- Да, что тут особенного!.. Мы все врем постоянно. Я сама привираю тысячу раз на дню, - ответила с очаровательным акцентом, нисколько не смутившись, простая европейская звезда.
Выходит этот широко разрекламированный фильм - своеобразный "road movie" - на экраны и в России. В недрах конторы- дистрибьютора "Екатеринбург Арт", кто-то очень проницательный, умный и замечательный не поверил в целлулоидные страдания и пафос, не поверил в равнодушную Америку, в Америку насилия, Америку безразличия, Америку нищеты и проституции. Не поверил в сладостный грех и лицемерно-сытое существование. Не проверил в реальность этого Оливера Твиста и "Лолиты" на современный лад в одном флаконе и дал фильму ироничное название "Цыпочки".
Наташа Шарымова